Великолепным, знатнейшим, осмотрительнейшим, высочайшим, благоразумнейшим мужам, прославленным своим влиянием, заслугами и достоинством, всем управителям и сенаторам вольного имперского города Мюльгаузена, отцам отечества, выдающимся добродетелью, редчайшими почестями и всяческой хвалой, высочайшим своим господам и благодетелям желает посвятить это сочинение всепокорнейший, ничтожный, смиреннейший слуга Иоганн Юстус Марций.
1. Шесть лет прошло с той поры, как я проделал путь в Рос­сию и сам видел то, о чем другие знают только по слухам. Я сам был зритель тех волнений, которые удивляли всю Европу; многие события я наблюдал прямо на месте. Тогда-то в поле моего зрения и явился зачинщик бунта Степан Разин: его дерзость и отвага на­вели меня на мысль рассказать о начале, ходе и конце того мятежа, который не только привел Московию в смятение, но и поставил ее перед крайней опасностью; я решил изложить письменно и то, что видел собственными глазами, и то, что, находясь рядом, узнал из достоверных источников.
2. Прежде чем обращусь к моему рассказу, кратко изложу,: каков был исстари характер Московии, ее облик, как называли ее, а также какими путями она возросла, какие области приобрела, как освободилась от татар и как в такой необъятности границ со­хранилась эта держава, которая при других обстоятельствах, легко бы рухнула от собственной своей громадности.
3. Сначала вся эта земля называлась Скифией; затем распространилось и долгое время было весьма употребительно имя Роксоланы. Затем, наконец, племена эти стали называться русскими московитами. Сломив силы татар, они заняли обширнейшие об­ласти Европы и Азии.
а. Из «Географии» Страбона (ср. кн. 7 и кн. 2) можно понять, что они были частью скифского племени и жили по ту сторону Борисфена. Плиний в «Естественной истории» (кн. 4, гл. 12) помещает их поблизости от аланов (они же литовцы) и называет их роксаланы — несколько иначе, чем Страбон, который называет их 'Po???????б. Здесь же следует заметить, что Иордан, в своем сочинении «De rebus Geticis» уделивший Скифии так много внима­ния, Борисфеном называет Днестр1 (р. 84). Можно не сомневаться, что их название «мосхи» чрезвычайно древнее, хоть Страбон (кн. 11) и обозначает им некоторые народы Азии, относя к области мосхов частью колхов, частью иберов (не тех, что живут по реке Эбро, а причерноморских), частью же армян; вслед за ним и Помпоний Мела (De situ orbis, lib. 3, сар. 5) сообщает, что они живут на берегу Гирканского моря2 и, таким образом, вне Европы. Филипп Клкюверий (Germania antiqua, lib. 1, сар. 4; Chronicon Cario-Peucerianum, lib. 1, p. 23), Г. Горн (Historia imperiorum, p. 123) произ­водят этих мосхов от Месеха или Мосоха. Таким образом, необ­ходимо помнить, что когда-то как скифы, так и мосхи разделялись на европейских и азиатских.
Переходя к средневековым писателям, обнаруживаем, что об­ласть европейских мосхов, которая вообще именуется Россией, неизвестно почему называется также и Грецией (см.: Адам Бременский, Historia ecclesiastica, lib. 2, сар. 12 и De situ Daniae, р. 139). Может быть, это оттого, что они придерживаются грече­ского обряда и вели друг с другом оживленную торговлю (Генрих Бангерт, прим. к Гельмольду, lib. 1, р. 3 г). Однако многие раз­личают русских и греков, например Лиутпранд (lib. 5, сар. 6), Сигеберт,6 под 936 годом. Первый прямо называет их северянами (aquilonares) и относит к общей категории норманнов (ср.: Лиут­пранд, lib. 1, сар. 3; Кристоф Б е з о л ь д. Historia imperii orientalis, p. 101; Рейнекций. Примечания к анонимному поэту, lib. 2, р. 21). Не вполне ясно, по какой причине их стали называть русскими. Сочинительством занимаются те, кто произ­водит это слово от имени некоего далматинского князя Русса (среди многих других Г. Горн: Orbis politicus. part. I, сар. З). Барон Сигизмунд фон Герберштейн возводит это название к старинному городу Руссе (Russia)," но я не стану безоговорочно одобрять это, поскольку очевидно, что русские хроники не дают определенности на этот счет и что россами их называли еще до того, как они пришли в Европу (см.: Самюэль Б о ш а р. Phaleg, lib. 3, сар. 13); Гельмольд (Chronicon Slavorum) называет их «рузами» (Ruzi), а гре­ческий писатель Иоанн Цеца дает им название «рос» (Rhos), а по их первичной азиатской родине зовет таврами. Впрочем, я не собираюсь охватить все это в целом, потому что свое старание и усилия я должен сосредоточить на истории Разина, Разве что слегка коснусь здесь писателей, использование которых, хотя бы и частичное, может пойти на пользу и украшение моего труда. Поскольку их много, здесь стоит упомянуть прежде всего следую­щих писателей:л Герберштейн (Commentarii rerum Moschoviticarum), Матвей из Мехова (De Sarmatia Europaea), Павел Одерборн (Historia Johannis Basilidis), Иоахим Вадиан (Descriptio Sarmatiae), Якоб Шпигель (прим, к Энею Сильвию, р. 256), Стефан Какаш (Iter Persicum, р. 38 sqq.), Иоганнес Майр, под 1503 г., Павел Иовий (De Moscovitarum legatione), Лаврентий Сурий (Commentarii rerum, р. 31 sqq., кельнское издание), также писатели и по истории Польши: Александр Гваньини (Descriptio Moscoviae) и Рейнгольд Гейденштейн (De bello Moscovitico), Антоний Поссевин (кельн­ское издание), «Epitome genealogiae Ducis Moscoviae», Павел Пясецкий, епископ в Перемышле, и особенно Адам Олеарий, прошед­ший через Московию и татарские земли в Персию и своими глазами видевший эти места, обычаи и нравы; Герман Фаброний Моземан {сар. 13, Historia Moscoviae) (Винцент Плакций, Syntagma pseudonymorum, p. 205, знает о его имени и произведениях как раз столько, сколько положено знать самым несведущим людям; стараясь вытащить из неизвестности на свет имена стольких ав­торов, он не имеет и отдаленного понятия о том, что это за человек и какие сочинения им написаны, в частности о его «Monarchia саеsarea» и «Descriptio imperiorum»). О религии у русских и также о других установлениях, кроме упомянутых уже писателей — Герберштейна, Поссевина, Иовия, Гваньини, — пишут Иоганн Фабр (Liber de religione Moscovitarum), Мартин Крузиус (Theologia Moscovitica), Давид Хитрей (De statu ecclesiarum Graeciae etc.), Адриан Регенвольский (Syntagma Ecclesiarum Slavonicarum), Обер Мирей {De statu religionis Christianae), Эдуард Брирвуд (Scrutinium religionum). Я сейчас не в состоянии сказать положи­тельно, можно ли справляться и судить о русском церковном ка­ноне по Митрофану Критопулу. Во всяком случае, кроме «Ис­поведания» Митрофана, сюда относятся Послание к епископу рим­скому Иоанна, митрополита русского, а также Послание Иере­мии, патриарха константинопольского (последнее было в 1576 г. послано виртембергским теологам). Не стану здесь задерживаться на опрометчивости Алляция, которая, как мне известно, давно уже осуждена, хотя это весьма ученый человек и менее всего новичок в древностях. Что же касается права и законов Московии, то я до сих пор не встречал там людей, которые хоть что-нибудь на­писали об этом. Надежду на осуществление такого труда дал мне, а вместе и потомству Иоганн Гравинкель, человек живого ума, который — только бы замыслу этому суждено было свершиться — имеет намерение издать как московскую хронику, так и свод за­конов царской державы, называемый Уложением (Uloschenie). Он собирается рассказать, как удалось заложить там некоторые основы свободы для нашей веры, а также о всех действиях графа Вальдемара в этом направлении. Остается еще прибавить, что Россия имеет названия: Черная, или Малая, а также Червоная — это области, подвластные Польше, — и так называемая Белая, иначе Великая, о которой говорят как о принадлежащей массагетам, роксоланам или мосхам, что отмечает и Иоганн Авентин (Annales Boiorum, lib. 4, р. 360; ср.: Лука де Линда. Descriptio geographica Poloniae et Moscoviae). И об этих русских повествовали греческие писатели Кедрин, Зонара, а, следуя им, также Туан под 1558 г., кроме того, брат Иероним Роман (Republicas del mundo, 3 part., сар. 11—16, изд. в Саламанке); Гаспар Энс (Thesaurus politicus, apotelesma 72), где, однако, автор при­мешивает кое-что ложное, и, наконец, эльзевировское описание Московии.
4. Итак, народ это древний и писать об этом пространнее не­зачем. Единственно ради ясности дальнейшего решаюсь я, при этом удобном случае, кратко рассказать еще и о том, как моско­виты боролись за отечество и свободу, как они сбросили с себя та­тар, под игом которых находились около 300 лет, и как объедини­лись в государство, ни в чем не подвластное скифам.
5. И зачинателем, и свершителем этого был Иоанн III. Он не только подчинил единой власти Россию, прежде разделенную между многими князьями, но и восторжествовал над татарами, которые завладели было этими землями, и так преобразил облик государства, что от татарского владычества не осталось и следа. За это, как говорят, получил он прозвание Великого, сыну своему, Василию, дал пример для подражания и указал ему тот славный путь, на который он сам так счастливо ступил. Василий действительно проявил силу и бодрость духа; он очень скоро распространил свою власть на Смоленское княжество, а подчинив Псковию, мог еще более укрепить границы своего царства. Столь же великим и достопамятным было и другое его предприятие, когда он чуть не захватил Казанское царство. Некоторые говорят, что ему первому был дан титул царя, который сохраняется и поныне, но украшен еще более пышно после присоединения сыном его Иоанном царств Казанского и Астраханского. Я решительно утверждаю — и я должен сказать об этом, так как это заслуживает упоминания, — Василий этих царств не захватил в свой титул их не ввел.
b. Павел Иовий (De Moscovitarum legatione) приводит титул, принятый в канцелярии Василия в такой форме: великий государь Василий, божией милостью властитель и повелитель всея Руси, великий князь владимирский, московский, новгородский, псков­ский, смоленский, тверский, югорский, пермский, вятский, болгарский и иных, повелитель и великий князь новгородский низовской земли, черниговский, рязанский, волошский, ржевский, бельский, ростовский, ярославский, белозерский, удорский, обдорский, кондинский и иных. Тот же титул приводит и Петр Берций (Breviarium orbis terrarum, p. 56), хотя названия областей, из которых состоит титул, приводятся у него не в таком, как у Иовия, написании. О том, как дать правильное и согласное с reoграфией начертание, можно справиться хотя бы в эльзевировском описании Московии, а полную форму титула и то, каковы теперь обычай и образец, принятые официально, взялся после Олеария разъяснить Иоганн Фридрих Пёппинг (Orbis illustratus, lib. 2, р. 404). Титул очень разросся. После имени «великий государь и великий князь» и еще некоторых слов, заключающих начало титула, повелитель Московии зовется и царем казанским, астраханским, сибирским, а под конец — государем и господином царей карталинских и грузинских. Гораздо короче титул, который можно прочесть у Гольдаста; как раз им пользовался император Рудольф II: светлейшему и владетельнейшему князю Федору-Иоанновичу, царю и великому князю русскому, владимирскому, московскому, новгородскому (см. tom 3 Constitutionum imperialium,b под годом 1594). Иоганн Кристоф Бекман в сочинении, снискавшем большой успех (De titulis regum dissertatio, 1 cap. 2, п. 6.), гово­рит, что Иоанн Васильевич был первый, кто стал называться царем. Не станем отрицать: он расширил царский титул, присоеди­нив царства Казанское и Астраханское. Но мы — не в обиду уче­нейшему Бекману — отнесем его утверждение не к Иоанну Василье­вичу, а к отцу его, Василию. Всем хорошо известно, с каким упор­ством держатся московиты титулов. Их послы утверждают, что стоит им случайно ошибиться в написании титула, приходится расплачиваться за это головой. В прошлом, 73-м году, своим сви­детельством подтвердил это шотландец Павел Менезиус, барон Битфоделз, который, выполняя дипломатические поручения, имел при себе данные на этот случай бумаги, где говорилось, что он — посланник светлейшего и владетельнейшего царя, всея Руси са­модержца к императору римскому, курфюрстам саксонскому и бранденбургскому, а также в Венецианскую республику и к рим­скому первосвященнику. Поучительна также история с Николаем Гейнзиусом, человеком необыкновенного дарования и познаний. Исполняя в 1670 г. должность посла в Москве, столице рутенов, он убедился, как трудно было уговорить или смягчить царя, когда зашла речь о приеме и о порядке сопровождения посла во дворец; так что и на этот раз все осталось по-прежнему и не захотели отойти ни на шаг от старинного обряда и допустить хотя бы малейшие из­менения в старом обычае. Рассуждая обо всем этом, мы не должны умолчать о том, что титул «царь» по существу равносилен обозначе­нию королевского достоинства (гех). Однако — такое мнение и нынче имеет хождение в Москве — в царском титуле достоинства больше, чем в королевском (об этом прекрасно рассказывает ба­рон Герберштейн). Сюда же относится то, что утверждает соста­витель «Галльского Меркурия», том 3: Михаил Федорович якобы через своего посланца велел объявить Матвею, что он происходит из древнего рода кесарей. Это ложно, но, кроме того, я сомневаюсь и в добросовестности этих сведений; да и вообще мне известно, что много ложного вкралось в «Галльский Меркурий» и что Габриель Бартоломей Грамонд не зря уличал во лжи его издателя (см.: Historia Galliae, lib. 10, р.474). Павел Пясецкий, пожалуй, упомянул бы о таком деле, если бы что-либо подобное имело место: ведь он делает отступления и особенно о московских делах; к тому же в другом месте он рассказывает, что Федор, великий князь московский, обращался к римскому папе с просьбами о ко­ролевском титуле (см.; Chronica, р. 112). Однако тут мы могли бы привести доводы, в силу которых расходимся и с Пясецким; из истории того времени ясно видно, что Федор не так относился к папе, чтобы просить его о титуле. Это прекрасно известно всякому, кто хотя бы бегло прочел записки Герберштейна о Московии, на­сколько они соотносимы с тем временем, когда якобы произошли эти события. Непоследовательны и сообщения Павла Иовия, ко­торый говорит, что папа Климент VII по собственному почину да­вал Василию королевское достоинство, только бы тот согласился на воссоединение с римской церковью. Но тут же добавляет, что Василий жаждал получить королевский титул с соизволения папы; а немного дальше без особенной уверенности пишет о слухе, что Василий требовал титул такого же рода от императора Максими­лиана (см.: De Moscovitarum legatione, базельское издание).
6. Иоанн, по отчеству Васильевич, был не менее деятелен, чем его отец; он не упустил ни одной возможности увеличить свою державу, но, поскольку он был немилосерден и считал, что это единственный способ укрепить власть, оказался причислен к тира­нам. То, что во многих делах он часто отступал от обычаев доброго государя, а нередко даже преступал законы, как божественные, так и человеческие, не вызывает сомнений. Однако необходимо с определенностью сказать, что многое говорилось о нем не столько из подлинного знания его деяний, сколько по злобе к нему, а между тем он неоднократно предпринимал дальние походы и одержал ряд блестящих побед, подчинил себе царства Казанское и Астрахан­ское, каковыми деяниями доказал, что величием духа он оказался достоин своего державного назначения.
с. Из суждения Якоба Августа Туана о Павле Одерборне (под 1584 г.) сразу становится ясно, что тот преувеличивал деяния Иоанна Васильевича с тем, чтобы наиболее ярко изобразить его тираном. В том же подозревает Александра Гваньини и повторяет это вслед за Туаном эльзевировская Московия (с. 114), которая в дальнейшем дает деятельности этого царя чрезвычайно высокую оценку, считая, что ему должны подражать государи, желающие расширить свою державу (с. 150, ср. с. 180). Впрочем, у меня есть одна рукопись, которую Туан несомненно не видел, между тем здесь сообщается то же, что и у Одерборна. Ей следует англичанин Горсей, посланный к Иоанну Васильевичу Елизаветой; с ним можно объединить голландца Л. ван дер Боса, они оба сходятся в описании зверств царя; Олеарий повторяет то же самое, чтобы как-нибудь не отступить от Гваньини. Так что совсем неудиви­тельно, что Эразм Францисци подписался под этим в своем «Theatrum actorum lugubrium», XVI. И все-таки Туан не боится в другом месте высказать то, что он писал раньше, а в опроверже­ние ходячего мнения дает по этому вопросу свое заключение, в котором показывает могучий дух и великую душу царя (см. под 1606 г.). При этом Туан, снискавший себе величайшую похвалу как необыкновенной своей ученостью, так и опытностью в государ­ственных делах, конечно, не мог не знать того, что об Иоанне Ва­сильевиче многие писали слишком сурово, то ли забуждаясь, то ли подстрекаемые злобой, то ли не зная, что тиранами называют тех, кто совершил большее, чем несколько тиранических поступ­ков.
7. Зато как только Иоанна Васильевича не стало, началось сильное смятение. Судьба Феодора была несчастливой, власть — непрочной, а к тому же, как это обыкновенно бывает, бездетность его вызвала презрение. Когда в 1598 г. он умер, не оставив детей, под видом сына Иоанна Васильевича явился некий Григорий От­репьев, выдававший себя за младшего брата Феодора — Дмит­рия, который еще раньше был погублен кознями Бориса. На своем порочнейшем пути к трону он пользовался внешним сходством с Дмитрием, которое вводило всех в заблуждение. Однако эта дерзость не прошла ему даром. Он потерял не только власть, но и жизнь, а после и тело его было отдано на глумление: его прово­локли на веревке, продетой через срамные части, и подвергли истя­занию. Душа содрогается при виде этого сурового примера, тем более что некоторые все-таки считают Отрепьева, о котором идет речь, настоящим Дмитрием и утверждают, что после смерти Фео­дора Иоанновича он по праву рождения должен был править московитами, но был свергнут, а затем в нарушение всех человеческих и божеских законов скверно и позорно убит. Об этом говорят многие, но не вполне уверенно. Зато свидетельство хотя бы одного Петра Патерсона из Упсалы (d) вполне убедило остальных в том, что Отрепьев был самозванец и только выдавал себя за Дмитрия таким образом, вполне заслуженно был лишен достоинства, принадлежавшего ему по происхождению, и позорно заклеймен как государственный преступник.
d. Туан видел и читал его сообщение, поскольку под 1606 г. упоминает его. После Туана этим занялся Пясецкий, но не смог дать ничего более убедительного, чем Туан, который скорее упоминает вышеназванное сообщение, чем принимает и одобряет его. Пясецкий под 1604 г. пишет, что о происхождении Дмитрия «ясно, истинно ли оно или это измышление». Между тем, если бы он мог что-нибудь выяснить вполне и так передать потомству, он изучил бы это, исследовав дело внимательнейшим образом. Михаэль Каспар Лундорп (Continuatio Sleidani, lib. 3, под 1606 г.) так оставляет это под сомнением. Я, насколько мне дано судить об этом, считаю, что русские поступили в этом деле не вполне правильно и беспристрастно. Анонимный автор, составивший «Bellum Polono-Moschicum», слишком наивен и доверчив: по тому, как пересказывает то, что обычно говорят о самозванце Дмитрии, видно, что он не ведает никаких сомнений.
8. К этому времени положение дел в Московии было чрезвычайно трудным: печальны были воспоминания о прошлом и не видно было средств избавиться от новых бед. Трудно поверить, какие безобразные и коварные злодеяния совершил Борис, до основания разрушив строившийся веками великокняжеский дом; устранение Феодора (подозревают, что это Борисово злодеяние) и умерщвление Дмитрия (неизвестно, его ли это рук дело или же Василия Шуйского) стали началом многих очень тяжелых потрясений. Ведь после убийства Дмитрия, вдохновителем которого был Шуйский, место оказалось свободным, так что у Шуйского явилась возмож­ность захватить власть в Московии, которую он удерживал вплоть до 1610 г. Свергнув его, знать призвала из Польши Владислава, сына Сигизмунда. Только ему присягнули, а уж стало ясно, как непрочен этот мир и неверно это подчинение. Ни природа, ни то, что счи­тается еще сильнее — привычка, не могли приучить московитов к правлению и нравам поляков. Было ли им подозрительно отсутствие Владислава, ими избранного, или они испугались той власти, к которой не чувствовали внутреннего расположения, — во вся­ком случае чужеземная власть им постыла и они стали жаловаться, что терпят несправедливость. Поэтому они в конце концов отка­зались от Владислава и, склонившись душою к Михаилу Федо­ровичу, остановились на нем; так что в том же 1612 г. он был все­народно избран преемником престола. По материнской линии он восходил к Иоанну Васильевичу, кроме того, он имел тогда боль­шую силу и мог по заслугам назваться спасителем своего народа. Действительно, твердый духом, приступил он к правлению госу­дарством, 28 лет державно и мудро правил и, положив много сил на то, чтобы защитить отечество и подавить всякую смуту, оставил окрепшую державу своему сыну Алексею Михайловичу.7
е. Природа страны влияет на характер, так что народы прояв­ляют самые несхожие наклонности, и все то, чем очень дорожат одни, может представляться другим вредным и неприятным. Чтобы взглянуть на дело с этой стороны, можно пользоваться трудом Рейнгольда Гейденштейна, который в своей «Historia rerum Polonicarum» (lib. 3, р. 123) так описывает московитов, что сразу же видно, насколько их духовный уклад и нравы чужды польским и сколь многое враждебно им друг в друге. Последним взялся изо­бразить это в своем сочинении «Censura candidatorum sceptri Polonici» Андрей Ольшевский, один из самых образованных людей в Польше, очень сведущий в государственных делах и снискавший вышеназванной книжкой не только большую похвалу, но и пальму первенства среди всех тех, кто уделил внимание этому вопросу, ср. то, что пишет автор сочинения «Lineamenta Sarmatica», § 23. Держась такого мнения, знающие люди готовы не верить в договор, заключенный совсем недавно между Московией и Польшей, особенно если припомнить прошлое.8 Впрочем, думают, что как пошли на договор, так и сохранят его, тем более что Алек­сей Михайлович не стремится более преобладать, а страх перед Тур­цией одинаково велик как у него, так и у поляков. Разве только случится так, что страх перед турками исчезнет, а Подолия станет предметом новых споров. Я не стану, конечно, утверждать, что это невозможно, и не удивлюсь, если так и будет, раз уж сановники (мы имеем в виду бояр) с легкостью могут пользоваться в своих интересах снисходительностью к ним нынешнего царя и его настроениями. Действительно, — я признаю это открыто — он более занят делами духовными, чем государственными, не считает несовместимым со своим достоинством принимать советы от бояр и не противостоит им с твердостью.9 Но это уже совсем другое я ведь собирался говорить о прошедшем, а не о будущем.
f. Государство Московское было уже на краю гибели, когда Михаил Федорович пришел ему на помощь: потушил пожар гражданских войн и без промедления подавил растущую силу того, кто — вот уже в другой раз — выдавал себя за Дмитрия, а на деле, вне всяких сомнений, был самозванец и снова сеял смуту (см.: Павел Пясецкий, под 1612 г.). Затем он вооружился на внешних врагов, и, хотя в борьбе с поляками счастье часто покидало его, разум подсказал спасительное решение: в 1634 г. он заключил с Польшей мир, а Владислав отказался от всяких прав, полученных им при предшествующем избрании, и стал воздерживаться титула великого князя Московского (см.: тот же, уже цитированный в (d), анонимный автор, составивший «Bellum Moscho-Polonicum», p. 41).
9. После стольких тяжелых бедствий, перенесенных Московией, дела, казалось, устроились согласно общему желанию, и восшествие на престол Алексея Михайловича в 1645 г. было в глазах всех очень важным событием; причем верили, что он будет достоин своей великой судьбы и станет наравне с самыми могущественными властителями. Он был уже близок к вершине славы, когда, подстрекаемый близкими к нему людьми, решился развязать войну, поставив тем самым Московское государство перед страшной опасностью.10 Сначала напал он на Польшу — и не безнаказанно; затем устремился на шведов и на своем горьком опыте узнал, с каким упорным и стойким в войне народом имеет дело. Когда же он умиротворил, наконец, своих врагов, возникла внутренняя опасность — бедствие, равных которому еще не было (g): буйства и мятежи, зачинщиком которых был Степан Разин. Страхом была охвачена не одна Московия — вся Европа некоторое время жила в ожидании того, какой оборот примут эти события.
g. Мы не будем здесь останавливаться на том бунте, который случился в 1648 г. и окончился гибелью придворных Плещеева и Тихоновича.11 Могло бы показаться удивительным, что эти люди, которые при своем врожденном почитании царей еще свыклись с рабством, способны взбунтоваться так неожиданно! Однако известно, что нрав этого народа изменчив. Власть может держать его в узде, но стоит обойтись с ним чересчур несправедливо, как он повергается в отчаяние и «в отчаянии свирепеет) как это тонко замечает и подкрепляет глубокомысленными суждениями Габриель Зинано в своей «Гераклеиде», ученой итальянской поэме, касающейся вопросов гражданской жизни.
10. Теперь ближайшая моя задача изложить, откуда пошли все эти события, а также сказать, почему и благодаря каким си­лам удалось Разину собрать такое множество мятежников. Как я узнал, родом он был казак и прежде не был известен в Москве как злоумышленник или преступник, но, напротив, известен как человек преданный и, судя по делам, ничем не провинившийся — все это до тех пор, пока Долгоруков проявлял как воевода извест­ную мягкость. Но стоило ему обойтись с казаками несколько строже и, не сообразуясь с их желаниями, попробовать удержать, в то время как они просили отпустить их, они тотчас ушли против его воли. Возмущенный Долгоруков посылает вдогонку ушедшим большой отряд, чтобы их вернули, и сам казнит их начальника — это был брат Разина — для острастки. Разин увидел в этом сви­репость. С этого времени он изменил образ мыслей и прежние свои взгляды и стал помышлять только о том, как отомстить, снять с себя этот позор и вовлечь в замышляемое преступление как можно больше сообщников.12
h. Излишне доискиваться, откуда пошло название «казаки», потому что мнение Пясецкого, исследованиями которого по этой части мы не можем пренебрегать, почти убедило меня в том, что словом этим называют козу. Может быть, дело здесь в том, что подвижностью и упорством в лазанье казаки (Cosaci) схожи .с этим животным (см.: Chronica, р. 45). Рейнгольд Гейденштейн считает,что слово это обозначает «разбойник» и имеет персидское или турецкое происхождение (см.: Rerum Polonicarura historia, lib. XI). Для моей цели достаточно заметить одно: под казаками я подра­зумеваю тех, что живут по Танаису. У нас их принято называть донскими, по другому названию этой реки, близ которой они се­лятся. Люди они очень непостоянные, беспокойные от природы и охотники до разбоя: великому русскому государю они подчиняются не по принуждению, а по своей воле, причем им дарованы большие льготы. Начальник избирается у них ими же самими. Недавно, когда возникла возможность бунтовать под предводительством Разина, они бунтовали, а потом, когда он был побежден, верну­лись к послушанию. Что же касается казаков, которые до сих пор были подвластны Королевству Польскому, то нам очень хо­телось бы, чтобы они вновь признали прежние свои гражданские обязанности и неизменную готовность добровольно подчиняться полякам и, отказавшись от турецкого покровительства, верну­лись бы в дружественную им польскую державу. Утверждение Пясецкого о том, что казаки, подчиняющиеся польским законам и юрисдикции, не имеют самоуправления, неоспоримо; тут дело говорит само за себя. В настоящее время этими правами располагают казаки донские и подвластные Московии; того же можно поже­лать тем, которые до сих пор находились под властью Королевства Польского. Ведь естественно, что после того как по воле короля Стефана их обучили военному искусству и они стали служить в регулярной армии,14 а потом отвернулись от поляков и Польши и подняли в 1648 г. мятеж, честь и достоинство поляков требуют вернуть их к исполнению своего долга и исправить то, что приве­дено было в смятение движением Хмельницкого. Поляки — и это особенно важно — понимают, что для турок нет ничего приятней! и милее, как удерживать власть над этим племенем, покровительствуя ему (чего, по их словам, они добились при Дорошенке), и, вынудив поляков уйти из Провинции (там она называется Украиной), обратить ее в оплот своего могущества, страшный для московитов и всего христианского мира не меньше, чем для поляков.15 О казацких движениях, поскольку они относятся к Польше, см. Иоахим Пасторий (Bellum scythico-cosacicum), а также «Commentarius rerum per tempus rebellionis Russicae gestarum," изданные в Кенигсберге в 1653 г.; Адольф Брахелий (Historia, lib. 7, под 1648 г.) и, наконец, сочинение о казацком восстании, написанное по-немецки. Восстание донских казаков, не только живущих на общих и равных с московитами правах, но и пользующихся, я уже сказал, многими льготами, получило повод в 1665 г., а началось в 1667 г. Об этих событиях совсем недавно появилось одно немецкое сочинение; как мне известно, упоминания о них имеются также в «Theatrum Europaeum» и в «Diarium Europaeum».16
11. Ожидания не обманули Разина, человека хоть и безродного но на редкость искусного и ловкого, готового на любое дело, кроме того, жестокого и свирепого даже на вид. Сложения он был крепкого, закален в тяготах войны, в расцвете лет и здоров (i), так что казаки сочли его человеком, который годится им в военачальники, полагая, что он станет упорным мстителем за нарушение их прав и вольности и за собственную свою обиду. Разин не стал отказываться. Он хотел воспользоваться этим случаем одновременно и для мести, и для достижения власти. И вот, как раз когда он более всего стремился отомстить Долгорукову, неприятно и невыгодно обернулось для московитов то, что казаки, ссылаясь на свою привилегию не выдавать бежавших к ним, стали принимать к себе и таким образом укрывать от наказания всякого рода преступников и подлый люд, для которого у русских была уже определена мера наказания. И вот у них скопилось великое множество всякого сброда.17 Совершенно очевидно, что к Разину они отправились не из какой-то тяги к нему, а потому что надежда избежать кары закона толкала их на это. Чем негоднее был человек, тем скорее он присоединялся к мятежному вождю.
i. Многое подтверждает, а пример Разина ярко показывает, что это очень крепкая порода людей; впрочем, им не уступают валахи, и свидетельством этому — Иван Подкова,18 человек низкого
происхождения, но такой силы и телесной крепости, что, как рас­сказывает Рейнгольд Гейденштейн (Res Polonicae, lib. 2, р. 119), он мог сломать подкову. Для турок это знак высокого происхож­дения. Вспомнить хотя бы то, как Фридрих III, саксонский кур­фюрст, явился в Палестину и как султан по крепости рук его по­нял, что он происходит из славного рода, см.: El. R e u s n e г. Stemma Witikindi, p. 43. На примере Филиппа Великодушного, ландграфа гессенского,18 мне ясно, что это бывает также призна­ком людей с сильной и могучей душой. Гессенская хроника сооб­щает о том, как в Гайне, в монастыре, он показал силу и крепость своего тела. Но в варваре это признаки отваги и жестокости, ко­торые у Разина соединились с безбожием, что он и доказал, изде­ваясь над священниками, глумясь над храмами, презирая свя­тыни. Исповедания он был или магометанского, или никакого.
12. События развивались, казаки не считались ни с каким пра­вом, законами, судом, вообще ни с какими правилами. Разин, человек неукротимый то ли от природы, то ли по обычаям своего племени, не успокаивался. Напротив, ему удалось еще сильнее взбудоражить казацкие умы, и без того развращенные своей безна­казанной дерзостью, сыграв на оскорблении, которое нанесено было главе московского духовенства. И это не потому, что он имел правильное понятие о церковных делах или показывал пример подлинного благочестия, но лишь для того, чтобы, найдя благо­видный предлог, выставить дело так, как будто самое главное для него — мстить за беды страны, якобы угнетенной и почти что за­мученной. Главой духовенства был тогда Никон, человек выдаю­щийся по своему влиянию и осведомленности, насколько это вообще возможно для московита. Решительный и деятельный, он настолько был близок к великому князю, что было невозможно представить себе, чтобы его положение могло сильно поколе­баться. Но вдруг обстоятельства сложились так, что и он не убе­регся от обвинений: поступил донос на некоторые его постыдные дела. Он оказался под угрозой потери своего сана и положения и, наконец, был смещен. Разину, добивавшемуся власти, выгодно было то, что суровостью этого своего решения, принятого по науще­нию людей, которым менее всего следовало бы доверяться, вели­кий киязь потерял расположение к себе простого народа. И дей­ствительно, те, кто довел дело до изменения патриаршей судьбы, были и раньше врагами патриарха и только о том мечтали, чтобы он лишился своего сана — так несносно было им то необыкновен­ное влияние, которое Никон оказывал на царя. А чтобы нельзя было уличить их в какой-либо несправедливости, они представили Дело на рассмотрение патриархам Антиохийскому и Александрий­скому, желая, чтобы те стали либо их союзниками, либо пособниками в этом разбирательстве. Приглашенные в Москву, те явились; подкупленные и задаренные, вынесли они свое решение. И хотя можно усомниться в том, так ли они думали, как постановили, однако совершенно несомненно то, что могущество врагов Никона одержало верх над его доводами и рассуждениями.
к. Этот патриарх не только пользовался славой святейшего, но на деле трудился, используя все свое влияние ради общего блага и попечения о народе. Однако бояре извратили это и направили все свои усилия на то, чтобы лишить Никона его положения места, чего они легко достигли несправедливыми обвинениями, опорочив его во мнении царя. Ничто не могло быть так на руку Разину: неуверенный в удаче, он искал поддержки и нашел когда к нему присоединились те, кто негодовал на обиду, нанесенную патриарху.20 Чуть только представилась им возможность отомстить, они сочли, что нельзя прощать бояр, обращающих свою личную ненависть на погибель государству и чувствующих в себе достаточно силы, чтобы дерзко пренебречь правотой и невиновностью патриарха. Сюда относится то, что я нашел в неизданных записках. Автор записок — человек весьма ученый и добросовестный — говорит: «Разин знал, что мщение за понесенную патриархом обиду и мнимое возмездие за нее найдут полнейшее одобрение в народе, потому что тот был несправедливо низвержен с высоты своего сана по злобе боярства. Именно поэтому на реке Волге было у Разина судно, на котором имелось изображение патриарха, как бы присутствующего здесь. Это должно было убеждать в том, что патриарх плывет с ним, между тем как тот, заточенный в монастырь, был далеко, а слух этот послужил лишь тому, что его стали строже охранять».21 В действительности, как видно из дальнейших событий, боярам нужен был патриарх попроще и неумудренный никакими науками, чего они и достигли, убрав Никона и поставив на его место Иосифа,22 человека не то чтобы дурного, но простого и мало смыслящего. Конечно, у бояр было чем попрекнуть Никона: и чрезмерное его вмешательство в гражданское управление, и то, что он превратным образом стал вводить некоторые новшества в греческую церковь. Что касается тех честолюбивых замыслов, в которых его уличали, и прочих вещей такого рода, сейчас не время толковать об этом. Добавлю только, что год, в который злоба бояр погубила патриарха, был 1666-й.
13. Мало этого, надежды и самоуверенность Разина еще больше окрепли, когда — уж неизвестно, волею ли судьбы или случайно на царя – обрушилась новая беда. Был у него сын, которого звали Алексей Алексеевич, семнадцатилетний юноша, на редкость приветливый, а это свойство очень ценится в простом народе и завоевало ему необыкновенную любовь. Когда отец объявил его своим истинным и законным наследником и в 1667 г. выводил показывать народу, со всех сторон слышались радостные приветствия и одобрение. Но радость эта была недолгой, и то, что при­несло безутешное горе отцу, оказалось очень кстати Разину и заговорщикам. Теперь они стали повсюду утверждать, что сын царя вовсе не умер, но бежал от тех козней, которые готовились на его голову, и — цел и невредим — находится при Разине.23 Так и пошел слух, что бояре, ненависть к которым была неприми­рима, пытались захватить в свои руки всю власть, задумали убить царевича (так называют сына государя) и, ставя по своему обычаю ложь выше правды, бессовестно производят смуту в государстве. Терпеть это и дальше — значило бы коснеть в малодушии, совсем позабыв о спасении государства. Таким образом, заявляя, что дело идет о всеобщем благе, Разин обещает свое покровитель­ство и защиту и, подобно Катилине,24 убеждает всех, кто хочет мстить, а не повиноваться боярам, сходиться к нему и воздать им за их беззаконие, сознавая, что это единственный путь вывести государство из его развращенного состояния и восстановить в пра­вах истинного наследника престола.
1. По рассказам весьма серьезных людей я знаю, что Разин, тайно и переодевшись, чтобы не быть узнанным, приходил в Мос­кву и разослал отсюда своих людей, чтобы они узнавали, каковы настроения русских, и подстрекали их к мятежу под предлогом борьбы за прежнюю свободу против боярского засилья.26 Здесь пора дать более точные указания времени отдельных событий, о которых говорилось, и заодно показать их в их последователь­ности. В 1666 г. бояре ополчились на Никона и добились того, что он лишен был своего сана и достоинства. Затем в 1667 г. Степан Разин двинул уже подготовленных к мятежу людей26 и вступил на путь тирании, выдавая свое гнусное предприятие как раз за ненависть к ней (он понимал, что нужно пользоваться слу­чаем, а не мешкать). 17 января 1670 г. скончался царский сын, еще в 1667 г. назначенный отцом в престолонаследники; Разин обвиняет в этом бояр и, чтобы оклеветать их совершенно, подлей­шим образом вменяет им в вину эту смерть, а себя объявляет мстителем за Алексея Алексеевича, прикрывая красивыми сло­вами самые дурные дела; теперь он созывает и приманивает к себе всякий сброд, старательно собирая людей того же сорта, что в он сам, чтобы смести тех, при чьей жизни ему никак не захватить власти в государстве.
14—15. И Разин не отказался от своих планов. Напротив, свою власть, с самого начала основанную на беззаконии, он за­мыслил укрепить злодеянием. Поэтому он вместе с заговорщиками устремляется большими переходами к реке Волге, которая у древ­них называлась Ра. Первым делом этого тирана было разграбление в 1667 г. судов, шедших вниз по реке и груженных разными това­рами. Осмелев на этом грабеже, он осадил город Яик и, поскольку го­род не получил поддержки, легко вынудил его сдаться. Оттуда, подготовив все необходимое для дальнего похода, он вывел свое войско прямо на Каспийское море, где всячески 6ecчинствовал, а вскоре снова вернулся на Волгу и стал сжигать русские селения и деревни, особенно те, что живут рыбной ловлей. Затем, будто обезумев, он бросился к крайним пределам Российской державы, чтобы захватить город Терки, что на границе с Персией. По действиям можно понять, что Разин, совершенно отказавшись от мысли о милости царя, начал теперь войну не в одной какой-нибудь области, но в целом Русском государстве. По крайней мере несомненно то, что Разин решил нигде, особенно в тылу у ce6я не оставлять ничего такого, что могло бы вредить и вообще как-нибудь мешать ему. Так он замышлял, мечтая распространить свою власть до крайних пределов России, но совсем неожиданно его победное шествие задержал город Терки, мужественно и твердо оборонявшийся против насилия и беззакония. Тогда, рассвирепев, он отошел оттуда со своим войском, сперва, однако, опустошив близлежащие селения и города. Здесь же перебил он множество ни в чем не повинных персов из тех, что живут в пограничных русских областях, соблазнив их надеждой сбыть съестные и прочие товары. После этой бойни он пришел в пограничные с Мидией места и, не встретив сопротивления, позволил своим людям грабить и насильничать до той поры, пока русские и персы, собрав отовсюду отряды, не появились перед ним, готовые встретиться с ним в бою, если бы он пожелал попытать счастья и померятъся с ними силой. Но в том-то и была ловкость этого варвара, что он принимал решения, сообразуясь с моментом и обстоятельствами; вот и теперь он своевременно отступил, заняв острова в Каспийском море, где можно было расположиться с войском в безопасности, остерегаясь возможных неудач и потерь.27 Отсюда он всячески пытался пополнить свои продовольственные запасы, но, испугавшись, что хлеба не хватит, и не доверяя больше себе и своим силам, он стал молить царя о прощении и клятвенно обещать, что будет послушен ему, и добился той безнаказанности, которая впоследствии стала соблазнять его и толкать на еще большую дерзость, так что он запятнал себя еще большим числом чудовищных преступлений. А все потому, что известие о мнимом, притворном исправлении побудило царя смилостивиться над Разиным поспешнее, чем этого можно ожидать по отношению к государственному преступнику, в чем впоследствии царь имел достаточно причин раскаиваться.28 Действительно, добившись своего, Разин сразу явился в Астрахань. Там, как человек опытный в воинском деле, он произвел смотр и, оценив положение, дал утомленному от долгого пути войску время отдохнуть и залечить раны. А поскольку еще раньше заметил, что очень многие готовы отвернуться от него из-за его жестокости, он решил расположить их к себе и привлекать на свою сторону более мягким обращением, которое в цене и у варваров. Ради этого он стал осыпать деньгами простой люд, считая, что это будет выгодно ему, поскольку может вызвать недоброжелательство к царю, подогреет внутренние раздоры и настроит царское войско против начальников.
# Выше мы назвали Степана Разина русским Катилиной. Нечто весьма похожее находим и в Германии, и тому свидетель­ством — Вильгельм Грумбах,29 который в прошлом веке испол­нился такой дерзости и гордыни, что угрожал спокойствию не од­ной только Саксонии, но и всей Германии. Открыто отбросив почте­ние к императору и империи, он, подобно Катилине, уготовлял погибель отечеству, но по велению императора под предводитель­ством Августа и с согласия Иоганна Вильгельма, благочестивых и твердых князей, был схвачен и понес заслуженную кару. Об этом см. «Historica descriptio susceptae а Caesarea maiestate executionis», а также «Necessaria ас vera responsio», изданные в 1567 и 1568 гг. Первый из этих документов можно найти у Симона Шардия (t. 4, р. 34 sqq.)
16. И вот Разин — причина всех этих бед, — вернувшись на Дон, распалился сверх всякой меры: свирепствовал против честных и невинных людей, грабил и осквернял храмы и все, что принесено и посвящено богу, при этом изгонял духовных лиц из их владений. Вообще не было ничего столь безобразного и ужасного, что он счи­тал бы недозволенным для своей жестокости, которой не могли избежать все действительно порядочные люди, причем не состав­ляли исключения и служители церкви. Все прочие подвергались истязаниям или смерти, когда отказывались выполнять приказа­ния тирана.
17. Когда его войско наконец отдохнуло, Разин в виде благо­дарности за кротость и милосердие своего государя стал реши­тельно наступать и, сосредоточив свои силы, занимает места, расположенные по Волге. Но, когда войска, готовые оказать ему сопротивление, уже приближались, он стремительно подошел к городу Царицыну, взял его хитростью и, разбив части, послан­ные против него, свирепою казнью казнил их военачальников и большую часть пленных. Теперь, когда никто больше не осме­ливался противостоять ему, он повел свое войско на другие го­рода. Заняв Черный Яр, он безжалостно перебил оставленных там для защиты солдат вместе с их начальником. Положение его достаточно укрепилось, и у него появились основания надеяться, что он завладеет Астраханью. Когда-то этот город был татарской столицей, средоточием и очагом скифского могущества. А те­перь градоначальник, не сумев удержать в подчинении подкупленных врагом солдат, омрачил год сдачей города. Хотя сам он мог бы честно пасть, смело сразившись с врагом, однако, испугав­шись заговора в гарнизоне, попал в руки Разину, который схватил его прямо в церкви во время службы и обошелся с ним не как с противником, а как с каким-то негодяем, велев сбросить с городской башни. Но это был еще не конец свирепствам; точно преступники, были подвергнуты мучениям и оба его сына. Не считаясь ни с возрастом их, ни с достоинством, Разин приказал на виду у всех раздеть их и подвесить за ноги. Но им не дали умереть от этого наказания: одного он убил, прежде истерзав самым утонченным образом, а другого жестоко били плетьми, а потом чуть живым отдали митрополиту.
18. Удача так развратила душу этого коварного человека, что он был неумолим в своей жестокости. Вывезя из Астрахани городские сокровища, разграбив имущество купцов и граждан, он еще больше рвался в бой. В самом деле, провиантом он был теперь обеспечен вполне, в большей части своего войска, весьма храброго и бодрого, он мог быть уверен. Зато дисциплина в его лагере вершенно вывелась — его люди не воздерживались ни от убийств, ни от насилия. Распущенность и наглость, с которыми они оскверняли все вокруг, становились знаком того, что за омерзительным началом последует омерзительнейший конец.30
19. И Разин не стал медлить, понимая, что залог его успеха – в быстроте действий. Всеми силами и средствами он старался добиться того, чтобы как можно шире распространить свою власть. Поэтому он, не мешкая, отправляется в поход, и, возвратившись в Царицын, непрестанно говорит о себе и о невинно страдающем царском наследнике, о правом деле патриарха, и прежде всего снаряжает два судна — ради той хитрости, о которой я уже упоминал: внушить, что они оба прибегли к его покровительсту, посажены им на суда, стоящие на виду у всех, и что здесь в полной безопасности от козней бояр. Всем этим он укрепил своих сотоварищей и приспешников в их прежнем к нему отношении, других же вдохновил действовать заодно и убедил тех, кто стал под его знамена, не оставлять их.
* Предводитель мятежников устроил такое представление: на один корабль, имевший на корме возвышение, убранное в красное, он посадил того, кого выдавал за сына государя, а на другом корабле, шелковое украшение которого было черным, находилось подобие патриарха. Тот, блиставший в красных шелках, происходил из семейства пятигорских черкасских князей, был побежден и взят в плен во время бесчестного набега, а затем, лишенный достоинства и всех своих прав, оказался средством этого бесстыдного подлога. Что касается Никона, то нам здесь нечего добавить.
20. Все это было знаком того, что в будущем бунт станет ей страшнее. Действительно, мятеж, ослабить который не 6ыло средств, должен был кончиться гибелью либо царя, либо Разина. Попав в такое положение и потеряв надежду на хороший исход, Разин отваживался зато на самые гнусные дела, не признавая иного права, кроме буйства, и считая, что бесчестное дело следует вести нечестными же средствами. Так пошел он в глубь области, населенной черемисами, мордвой и татарами, где очень многие пристали к нему, и подчинил своей власти эти земли и племена. К этому времени положение царских войск было тяже­лым: одни были перебиты, другие разбрелись, а некоторые пере­шли в лагерь изменников. Дело было почти проиграно, когда появился князь Барятинский; он рассеял отряды заговорщиков и нанес им такой удар, что Разина, раненого, едва вынесли с поля боя. В скором времени в сильное замешательство привела его и неудачная осада города Симбирска, оборону которого возглав­лял Иван Богданович, мужественный человек, ни за что не согла­сившийся сдать город.32 Попав в такое опасное положение, Разин немного отступил, чтобы дать своим возможность собраться. Речь шла об исходе всего дела, и того, чего он не смог добиться в откры­том бою, он старался теперь достигнуть, используя неудоволь­ствия граждан и внутренние раздоры, чтобы потом, обратив все в пустыню, расчистить себе прямой путь к царской.власти, которой он жаждал.
21. Вот о чем неотступно думал тиран. Он нанял и разослал разведчиков, которые должны были сообщать, что творится в Москве. Кроме этого, он отобрал самых отъявленных негодяев, которые должны были тайно ходить по русским землям и, где только смогут, устраивать пожары. Он надеялся полным разоре­нием поставить царя в безвыходное положение и в то же время посеять новые мятежи. Страхи нигде в это время не были так ве­лики, как в Москве. В особенности двор имел основания для таких опасений, поскольку здесь тайно взвешивали все сведения о поне­сенных потерях и о мятежах, возникавших повсюду. Потомство вряд ли поверит тому, что один человек за столь короткое время занял такую территорию и опустошил такие области, что на про­странстве в 260 германских миль33 все пришло в совершенный беспорядок.
* Разин и разорил эти области, и осквернил их убийствами, пожарами, грабежом, жестокостью и казнями. В записях по рус­ской истории я нашел города: Саратов, Самара, Алатыръ, Арза­мас и многие другие, а также и села, лежащие на Волге, но нет смысла приводить здесь их названия.
22. Вот как обстояли дела. Имущество, жизнь, судьба жен и детей, а самое главное честь знати и достоинство царя — все было под угрозой. Приходил час последних испытаний, неся царю свидетельства непрочности его судьбы, а Разину — свидетель­ства его взлета. Настроения простого народа были различны и в Москве: часть начала разбегаться, радуясь мятежу, другие в ужасе глядели на надвигающуюся опасность и не могли думать о ней без отвращения. Некоторые уже считали себя жертвами разинской тирании, хотя тирании они еще не знали; предчувствие бедствий усугубилось, когда стало известно, что сторонники бунтовщиков с факелами уже в городе и, наслаждаясь мщением, в своем безудержном гневе уже совершили несколько поджогов. Мне самому было видно, как недалеки все от погибели, особенно же царские сановники, — ведь именно, их Разин обвинял во всех бедах и многих из них требовал выдать, так что их ожидала верная смерть, если бы отважный Долгоруков, сам более чем кто-либо другой находившийся под угрозой, не выручил всех.
23. А потому для укрепления порядка и законности 6ыли приняты меры, состоявшие в строгости наказаний и более всего подходящие для исправления этого племени, которое, пожалуй, только портится от мягкого и снисходительного обращения. Вскоре призваны были войска и число защитников сильно увеличено с тем, чтобы горожане не оказались добычей Разина или, оказавшись без защиты при вести о его приближении, с перепугу сами не отворили бы ему ворота, как открывали подступы и дороги.34
24. Эти меры возымели самое счастливое для государя и сановников действие. Оттого ли, что Разин устрашен был сознанием своего преступления, или оттого, что он решил сначала успокоить их, чтобы потом обмануть в нужный и выгодный себя момент, но во всяком случае спустя немного времени он решил вступить в переговоры с царем, выставляя определенные условия. Но было слишком поздно, ибо всякому милосердию пришел конец, а требования человека, посягнувшего на верховную власть, было непристойно слушать, опасно обдумывать; гибельно принимать.35
25. Итак, во главе войска теперь был поставлен Долгоруков. Он должен был положить конец беспорядкам и вступить в бой с Разиным: победит — хвала ему, а его победят  — собственной своею кровью заплатит этой своре, питающей к нему особую нависть. Долгоруков, русский князь, не стал медлить: напротив, употребив свое мужество и опыт, он своевременно позаботился обо всем, что могло стать нужным, и, выйдя со всеми своими силами навстречу бунтовщикам, добился успеха, с ходу обратив в бегство пятнадцатитысячный их отряд, которому Разин дал неподходящего предводителя.36 От Разина требовались предусмотрительность и забота о том, чтобы объединить силы и действия отрядов, чтобы не возникали раздоры между ними, так что он совершил роковую ошибку, лишив войско своего присутствия в тот самый момент, когда решалась судьба всего дела. Упустив возможность действовать успешнее, он уже не мог добиться своей цели: ведь теперь полки его — в раздоре друг с другом шли куда им вздумается, да и вообще сборище сорвавшихся со своих мест казаков, стоит им оказаться без начальника, можно разогнать без особого труда.
* Полное его имя и титул: князь Юрий Алексеевич Долгоруков. Удачнейшим образом сдержав напор заговорщиков и расположившисъ лагерем под местечком Арзамас, он сосредоточил все свои усилия на том, чтобы всякий раз подавлять бунтовщиков без промедления. Не меньше Долгорукова в общем русском деле отличился и соратник его, которого русские называют окольни­чим (occloniza). Свое мужество показал он во многих схватках, обращал заговорщиков в бегство и заботился о том, чтобы госу­дарство и войско не понесли ущерба.37 Это я мог узнать из запи­сей по русской истории.
26. В дальнейшем основные действия русских войск разверну­лись в двух сражениях; одно произошло под местечком Мурашкино, где очень отличились немцы: русским пришлось бы уйти с поля боя (они уже начали отходить), но немецкая конница подо­спела к ним на помощь и, врезавшись в самую гущу мятежников, смешала их ряды и обратила в бегство. Число убитых было ог­ромно, а всех, попавших в плен, перебили. Второе сражение про­изошло у местечка Лысково; здесь пали лучшие силы мятежников, и сражалось уже не столько войско, сколько беспорядочная толпа, страшная только совершенным своим отчаянием.38 И дей­ствительно, резня была ужасающая, а тех, что попались живыми в руки победителей, ожидали в наказание за государственную измену жесточайшие муки: одни пригвождены были к кресту, другие посажены на кол, многих подцеплял за ребра багор — так постыдно они погибли. Но никого не наказывали строже, чем казаков мордвинов, если не считать некоей женщины, которую сожгли за то, что монашеский чин, к которому раньше принадле­жала, она сменила на военные одежды и дела.39 Тех, что сначала смогли бежать, а потом были схвачены, свирепо казнили прямо на месте, а бежавших в безлюдные места (solitudines) замо­рили голодом.
27. Так решилась судьба бунтовщиков, а главу их, Разина, загнали в тесные и пустынные места, и сотенный начальник Корнила Яковлев ласковыми речами убедил его в том, что война, как он сам видит, пришла к концу и что теперь нужно вместе отправиться к царю и там самому молить о прощении, самому защищать себя, самому рассказать о тех обидах, которые были ему нанесены. Разин, потерявший уже веру в себя и отчаявшийся в своем деле, слушается советчика. А поскольку поначалу с ним обходились ласково и почти так, как если бы он был свободен, то стараниями Корнилы в сопровождении многочисленного отряда — на самом Деле это была стража — удалось привезти его в столицу рутенов Москву.40
28. Он не достиг еще города, когда навстречу были высланы две тысячи стражи, чтобы охранять его покрепче: они схватили его, надели оковы на шею и ноги и поставили под виселицу, возвышавшуюся прямо на повозке. За ним, привязанный цепью, шел его брат Фролко, обвиняемый по тому же делу и тоже зако­ванный, чтобы подвергнуться наказанию наравне с братом. Их обоих доставили в Москву.41 На допросах Разин так твердо переносил пытки, что, несмотря на множество изобличавших его улик и свидетельств, не мог рассматриваться как изобличен­ный и осужденный на основании собственных своих показаний.42 Но поскольку предстояло слишком долго вести следствие по делу, и без того ясному, то решено было, что в интересах государства надо поспешить с казнью и положить конец ходившим в народе толкам о причинах и истоках этих событий, чтобы не будить ненависти ко двору и новой угрозы для царя. И вот его привели к месту казни. Он выслушал смертный приговор, но, решительно не умея измениться к лучшему, еще более держался своей непо­корности. Так что можно поверить, что он совсем забыл себя и думал не об искуплении своей вины, не о предстоящей ему перемене, но только о своем нынешнем позоре.
29. И действительно, когда его передали палачу, он нимало не озаботился тем, чтобы душой приготовиться к смерти; напро­тив, движения его выражали гнев и ненависть, и видно было, что он предпочел бы, чтобы Россия погибла от злой напасти, чем спасалась его погибелью. Казнь была публичной, и, чтобы му­чения его были страшнее, сначала отрубили ему руки, потом но он принял эти удары, ни одним вздохом не выдав своих страданий. Он был так непреклонен духом, что не слабел в своем упорстве и не страшился худшего, и, уже без рук и без ног, сохранил свой обычный голос и выражение лица, когда, поглядев на остававшегося в живых брата, которого вели в цепях, окрикнул его: «Молчи, собака!».* Таково было неодолимое бешенство тирана: раз он не мог прибегнуть к оружию, он решил мстить молчанием, и даже пытками не могли принудить его рассказать о злодейских путях и тайнах его преступных дел. Именно поэтому в смертный час он попрекнул и выбранил своего брата, считая для себя горестным, а для брата постыдным, что тот, прежде его сотоварищ и помощник во всех делах, теперь не в состоянии был отнестись к смерти с презрением. Действительно, тот стал просить, чтобы ему позволили говорить с царем, и варвар понял это так, что из страха смерти брат решил выдать все его дела, тайну которых он хотел сохранить. О чем тот говорил царю, когда его отвели с места казни, точно неизвестно.43 Мне довольно и того, что для Разина неприятно и совсем не безразлично было заподозрить вполне, впрочем, основательно и справедливо, — что брат откроет его желания и цели. Царь потом смягчился этим признанием и не казнил его тогда, считая, что достаточно держать его под стра­жей, потому что он заслужил, чтобы потомки отличали его от брата не только по его раскаянию, но и по мере наказания.
30. После этого Разин, непреклонный перед мучениями и са­мой неизбежностью, был предан казни; голова, руки и ноги насажены были на заостренные колья, а обрубок тела брошен псам. Безобразно разодранный и истерзанный, он являл отвра­тительное зрелище, ему самому в поношение, а другим в виде урока,* иного конца и не заслужил тот, кто изменил своему госу­дарю, был врагом и предателем своего отечества.
Комментарий
1 Борисфен — древнегреческое название Днепра, а не Днестра.
2 Гирканское море — древнегреческое название Каспийского моря.
3 Иоганн Гравинкель — пастор реформатской церкви в Москве. Умер в 1676 г. Вальдемар, принц датский, сын короля Христиана IV, ири-был в Москву в январе 1644 г. с целью бракосочетания с царевной Ириной Михайловной. Сватовство не состоялось из-за отказа Вальдемара удовлет­ворить требование о принятии православия. Однако правительство, уничто­жившее в 1643 г. по просьбе русского духовенства три лютеранские церкви в Белом и Земляном городе Москвы, с целью привлечь Вальдемара вновь разрешило поставить кирку за Земляным городом (Д. Цветаев. Проте­стантство и протестанты в России до эпохи преобразований. М., 1890, с. 71 —
78).
И Уложение разрешало ставить кирки «за городом» «от церквей божиих в дальних местех» (Уложение, гл. XIX, ст. 40), а также в случае исков к иностранцам «иноземцев к вере приводити по их вере в приказех же»
(гл. XIV, ст. 3).
4 Татарское иго на Руси длилось не «около 300 лет», а примерно 240 лет
(1237-1480).
5 Менезий Павел, шотландец, приехал в Россию около 1660 г, и был оставлен при дворе. В 1672 г. отправлен посланником к германскому импера­тору, курфюрсту бранденбургскому, в Венецию и к папе просить помощи полякам против турок. Миссия прошла успешно, за что Менезий был по­жалован в генерал-майоры и определен в наставники к Петру Алексеевичу.
6 Николай Гейнзиус, голландский филолог, был резидентом Генераль­ных штатов в Швеции и послан в 1669 г. в Москву для посредничества между Швецией и Россией. Еще в Швеции Гейнзиус тяжело болел, в Москве ему стало хуже, однако, невзирая на это, ему не разрешили нарушить обычай и приехать ко двору в карете.
7 Очевидно, Марций приписывает Михаилу то, что по праву может принадлежать его отцу, Филарету, энергичному и властному человеку, руководившему правительством более 10 лет. Общее число лет царствования Михаила равно 32 годам (1613—1645), а не 28, как указано у Марция.
8 Имеется в виду Андрусовское перемирие 1667 г.
й Алексей Михайлович действительно отличался приверженностью к церкви и богомольям, но разрыв с Никоном, претендовавшим на приоритет церковной власти над светской, показывает, что интересы крепнущей само­державной власти царя были в политике Алексея Михайловича определя­ющими.
10 Имеется в виду Русско-польская война 1654—1667 гг. Она явилась не следствием подстрекательства бояр, как утверждает Марций, а стала неизбежной в результате воссоединения с Россией Украины, до того входив­шей в состав Польши.
11 Тихонович — П. Т. Траханиотов, окольничий и глава Пушкарского приказа, которого автор в отличие от судьи Земского приказа Л. С. Пле­щеева назвал не по фамилии, а по отчеству. Оба были убиты во время мос­ковского восстания 1648 г.
12 Ссылка на казнь князем Ю. А. Долгоруковым брата С. Разина •— Ивана как на причину выступления Разина против царя получила широкое хождение за рубежом (см.: с. 120 данного сборника; Записки иностранцев, с. 107, 120). В русских источниках эта версия не находит подтверждения по всей вероятности, потому, что русские источники преимущественно правительственного происхождения.
13 Взгляды Марция на этимологию слова «казак» совпадают с тем, что утверждал автор «Сообщения. . .» (Записки иностранцев, с. 107), но при этом Марций называет источник, откуда почерпнуты сведения, — сочинения Павла Пясецкого. Следуя своей манере, Марций указывает и иное мнение, принадлежащее Рейнгольду Гейденштейну (см. с. 63), которое несомненно ближе к действительности. Слово «казак» («козак») тюркского происхожде­ния, означает «вольный», «гуляющий человек», на половецком языке — «страж». В русском языке того времени «казак» — вольный человек, воин, свободный от тягла (государственных повинностей).
14 Зажиточная часть украинского казачества была включена при поль­ском короле Стефане Батории (1576—1586) в так называемый «казацкий реестр», т. е. список казаков, состоящих на военной службе и получающих государственное жалование. Украинские казаки, находившиеся под властью польского короля, действительно не имели в отличие от донских права выбирать своих начальников.
16* П. Дорошенко, ставший в 1665 г. гетманом Правобережной Украины, опираясь на военную помощь татар и турок, разгромил польские войска и овладел Правобережьем. В 1672 г. Турция при поддержке П. Дорошенко, перешедшего в турецкое подданство, начала войну за захват Украины. Русские войска с участием нового гетмана Левобережной Украины И. Самойловича нанесли поражение турецкому войску (Н. А, Смирнов. Росси и Турция в XVI—XVII вв. — Ученые записки МГУ, 1946, кн. II, вып. 94 В данном случае высказывания Марция являются непосредственным откликом на текущие события. Сожаления автора об уходе украинских казаков Правобережья из-под власти Польши отражают общеевропейскую тревогу перед агрессией со стороны Турции.
Je 1665 г. — казнь брата С. Разина — Ивана. 1667 г. — поход донского казачества под предводительством С. Разина на Волгу, ознаменовавший начало Крестьянской войны. Немецкое сочинение о С. Разине — «Сообще­ние. . .», напечатанное в 1671 г.; «Kurtze doch Wahrhafftige Erzahlung von der blutigen Rebellion in der Moscau. . . Emden, 1671 (Записки иностранцев, с. 84, 106—119).
17 «Преступный подлый люд» и «сброд» — в подавляющей массе крестьяне центральных и южных уездов, бежавшие от крепостной неволи к казакам на Дон. Сочинение Марция дает еще одно свидетельство массового бегства кре­стьян на Дон, где они образовали костяк отрядов С. Разина,
18 Иван Подкова (ум. 1578) — предводитель запорожских казако а затем молдавский господарь. Во главе отряда казаков и молдаван выст пил против турецкого господства, занял г. Яссы и провозгласил себя гоподарем. В 1578 г. был разбит турецкими войсками и местными бояра Казнен во Львове.
19 Филипп I Великодушный (1504—1567 гг.), ландграф гессенский (с 1518 г.). Один из вождей князей-протестантов в их борьбе против императора Карла V в 30—50-х годах XVI в.
30 И. Марций едва ли не первый из иностранцев дал хотя и краткую, но не лишенную интереса характеристику Никона, его деятельности объяснение обстоятельств отрешения от патриаршего престола. Эти объясния не во всем отвечают действительности. Перед нами скорее не ход событий, а атмосфера придворных интриг, эскиз обстановки, в которой идет борьба за влияние на царя.
21 рукопись, из которой Марций приводит выдержку относительно Никона, нам неизвестна. Неизвестен и ее автор, но Марций дает ему весьма лестную характеристику. В данной рукописи мы, очевидно, имеем новое оригинальное свидетельство об использовании Разиным дела Никоаа и са­мого имени патриарха. Первое свидетельство такого рода находим в аноним­ном «Сообщении . . .» (Записки иностранцев, с. 111). В нем говорится, что, по известию, исходящему от Разина, на одном его судне находится Никон. Отрывок рукописи, использованный Марцием, текстологически отличается от соответствующей части «Сообщения...», и в нем речь идет о наличии у разинцев изображения цатриарха, а не его самого, что позволяет считать это свидетельство самостоятельным. В целом оценка Марцием и автором цитиро­ванной им рукописи стремления Разина использовать дело Никона в своих интересах отличается крайним рационализмом, который едва ли в такой мере мог быть присущ предводителям крестьянских восстаний того времени.
22 Имя нового патриарха неверно. Иосиф был патриархом до Никона (1642—1652), а ему наследовал Иоасаф (1667—1672).
гз Факт использования повстанцами в агитационных целях имени умершего царевича Алексея Алексеевича, якобы бежавшего от произвола бояр, подтверждается русскими источниками. См., например, приговор по делу Степана п Фрола Разиных (Кр. война, т. III, с. 86). Отдельные «прелестные» письма писались от имени царевича Алексея, а в ряде захва­ченных повстанцами селений народ «целовал крест» царевичу Алексею (там же, т. II, ч. 2, с. 168, 186).
Из «Сообщения. . .» известно, что в стане Разина за царевича Алексея выдавали «потомка одного из пятигорских черкесских князей», каковым, вероятно, был князь Андрей Черкасский, сын кабардинского мурзы Камбулата Пшимаховича (Записки иностранцев, с. 111, 123).
24 Катилина Луций (ок. 108—62 гг. до н. в.) — римский политический деятель, организатор двух заговоров. Пытался поднять обездоленные массы и использовать их восстание, чтобы провести конфискацию земель богатых п знатных и захватить власть в Риме. Был изгнан и погиб в битве против армии консула Цицерона. Созданный в речах Цицерона и сочинениях Саллюстия образ Катилины послужил причиной преувеличения роли его заго­вора.
56 Хотя Марций и ссылается на рассказы «весьма серьезных людей», других свидетельств, за исключением сообщений западноевропейских газет (см. с, 36), о появлении сторонников Разина в Москве в период восстания с целью разведки положения дела не имеется.
26 Свидетельство о том, что С. Разин в 1667 г. «двинул уже подготовлен­ных к мятежу людей», важно, так как показывает понимание событий совре­менниками и имеет значение для определения хронологических рамок Крестьянской войны.
27 Лаконичный очерк действий Разина в первый период восстания (поход на Волгу и Каспийское море) в основных чертах соответствует дей­ствительности. Под возвращением отряда Разина на Волгу подразумевается, очевидно, то обстоятельство, когда Разин, покинув в марте 1668 г. лик, вышел в Каспийское море, но к персидским берегам пошел не сразу, а перво­начально направился к устью Волги, где имел стоянку недалеко от Астра­хани.
Говоря о совместном выступлении персов и русских против Разина, автор, очевидно, совмещает два разновременных обстоятельства — сраже­ние войска шаха с разницами и выступление навстречу им из Астрахани отряда воеводы С. И. Львова. О действиях отряда Разина в Персии см. с. 166—174 настоящего издания.
Мидия — в древности страна в северо-западной области Иранского на­горья.
7728 В действительности не С. Разин «стал молить царя о прощении», а, как свидетельствует участник этих событий Л. Фабрициус, астраханский воевода С. И. Львов, высланный с большими силами в Каспийское море навстречу Разину, передал ему «милостивую грамоту» царя, которую Разин принял, так как его отряд находился в бедственном положении.
29 Грумбах Вильгельм (1503—1567 гг.) — потомок одного из рыцарских родов Восточной Франконии. Поднял восстание имперского рыцарства против князей и императора. Убил вюрцбургского епископа* который отнял от него земли. После осады и взятия императорскими войсками Готы, оплота повстанческого войска, Грумбах был четвертован.
30 Автор далек от истины, утверждая, что в войске Разина не было дисциплины. Л. Фабрициус, находившийся в повстанческом войске в Астрахани, свидетельствует по этому поводу: «Как бы неслыханно этот разбойшн ни тиранствовал, все же среди своих казаков он хотел установить полный порядок. Проклятия, грубые ругательства, бранные слова. . . — все это] а также блуд и кражи Стенька старался полностью искоренить. Ибо если кто-либо уворовывал у другого что-либо хоть не дороже булавки, ему завязывали над головой рубаху и насыпали туда песку и так бросали егс в воду» (Записки иностранцев, с. 53—54). То же самое подтверждает другой очевидец, Стрейс: «В некоторых других вещах он (Разин, — А. М) придерживался доброго порядка и особенно строго преследовал блуд» (Стрейс с. 201).
31 Весь § 17 представляет собой переложение соответствующей части «Сообщения. . .» (Записки иностранцев, с. 109—110). Повторены и неточности,14 имеющиеся в «Сообщения. . .в. В действительности воевода И. С. Прозоров­ский попал в соборную церковь, где был захвачен повстанцами, после того, как был ранен в живот при обороне Вознесенских ворот (Попов. Материалы с. 251).
Старший сын И. С. Прозоровского был убит, но тело его отправлено в Москву. А младший сын после подвешивания за ноги отдан матери Прас­ковье Федоровне (ПСРЛ, М., 1968, т. 31, с. 217).
82 Выступление воеводы Барятинского и ранение Разина имели место при осаде повстанцами Симбирска, оборону которого возглавлял Иван Богданович Милославский. Марций же так строит свое изложение, что скла дывается впечатление об отсутствии связи между этими событиями и об иной их последовательности.
33 Германская миля — 71/г км.
34 Указание на сосредоточение войск в Москве на случай возможногс прихода Разина вполне согласуется с тем, что целью его похода была Москва.
35 Сведения о том, что С. Разин после поражения под Симбирском, но в разгар борьбы в Среднем Поволжье пытался вступить в переговоры с царем и выставлял определенные условия, неоднократно появлялись на страницах западноевропейских газет (см. с. 137), откуда их, очевидно, и почерпнул наш автор. Однако эти сведения представляются маловероятными, и, надо полагать, являются вымыслом.
38 Сведения об успехе Ю. Долгорукова «с ходу» неточны. Долгоруков 1 сентября 1670 г. направился из Москвы в Алатырь, но сопротивление повстанцев заставило его остановиться в Арзамасе, где он и занял оборонительную позицию. Лишь с середины октября его отряды начали наносить удары отдельным группировкам повстанцев (Кр. война, т. II, ч. I, с. 161| 169, 171, 192 и др.). Первое крупное столкновение Долгорукова с отрядом повстанцев произошло у с.Путятина Арзамасского уезда. Повстанцы потерпели поражение, а атаман Семен Савельев был казнен (там же, с. 86-87, 92).
37 Вторым полковым воеводой, товарищем Ю. Долгорукова, был окольничий К. Щербатов.
88 Сражение под с. Мурашкином в октябре 1670 г., которому предшествовали осада и взятие Макарьевского Желтоводского монастыря, и под с. Лысковом наряду со сражением под г. Шацком были крупнейшими битвами, которые положили конец распространению восстания на запад (в на­правлении центральных уездов), локализовав его по линии р. Оки. Выде­ляя роль иностранных войск в сражении под Мурашкином и сообщая о дей­ствиях их конницы, Марций дополняет сведения, содержащиеся в «Сооб­щении. . •», в котором в связи с этим сказано лишь, что немецкие офицеры заслужили одобрение царя за умелое командование своими людьми (Записки иностранцев, с. 112).
39 Имеется в виду старица (монахиня) Алена, которая была предводитель­ницей одного из повстанческих отрядов. Алена была схвачена в одном из сражений и сожжена по приказу Долгорукова (Кр. война, т. II, ч. I, с. 367).
40 С. Разин, как известно, попал в руки войскового атамана Корнилы Яковлева не в результате уговоров, а после того как в апреле 1671 г. домови­тые казаки во главе с Яковлевым осадили и сожгли казачий городок Кагальник, в котором находился Разин (Кр. война, т. II, ч. I, с. 100, 101; т. III,
с. 33—34, 44, 50).
41 Описание привоза Разина в Москву в основных чертах совпадает с тем, что имеется у других иностранцев — очевидцев событий: Рейтенфельса (с. Н9), автора «Сообщения. . .» (Записки иностранцев, с. 114) и Т. Хебдона (Записки иностранцев, с. 130). Новое у Марция заключается лишь в указа­нии количества стражи (две тысячи), высланной из Москвы для конвоирова­ния Разина и его брата. Наиболее детальное и, вероятно, точное описание конвоя Разина содержится в письме Т. Хебдона (Записки иностранцев,
с. 130).
43 Данное замечание автора любопытно со стороны судопроизводства того времени. Разин своей стойкостью и молчанием при пытках сорвал основной довод доказательности — признание вины подсудимым, даже если признание получено в результате применения пытки.
43 Фрол Разин при виде казни брата крикнул: «слово и дело государево», — после чего его повели в застенок Приказа тайных дел (Записки иностранцев, с. 115). Эти слова несомненно слышал Степан Разин, когда, будучи лишен конечностей, крикнул брату: «Молчи, собака!». На новом допросе Фрол сказал: «Как де его пытали во всяких ево воровствах, и в то де время он второпях и от многой пытки в память не пришол». Он сообщил, что его брат запрятал в засмоленный кувшин «воровские письма» и закопал их на одном из островов Дона (Кр. война, т. III, с. 94). Предпринятые по наказу царя поиски закопанного кувшина не дали результата (Кр. война, т. III, с. 170). Казнь Ф. Разина была отсрочена почти на шесть лет.